Пьеса Михаил Башкирова "Белый бизон"

 

Михаил Башкиров

БЕЛЫЙ БИЗОН

Посреди сцены стоит электрический стул. На нем сидит Анарета. К ее ногам, рукам и голове подсоединены металлические крепления и провода. Анарета чуть слышно читает стишок.

I do believe that God above
Created you for me to love
He picked you up from all the rest
Because He knew I’d love you best.

I have a heart, a brave and true
But now it’s gone, from me to you
Take care of it, as I have done
For you have two and I have none.

Should I go to heaven, and you are not there

I’ll paint your name on the golden stair
If you are not there but judgment day, you’re still not there
I’ll know you’ll gonna other way.

I’ll give the angels back the wings

The golden harps and other things

And just to prove my love is true

I’ll go to hell dear just for you.

Вообще было бы не плохо, если бы вся эта хренотень, которая творится вот так бы однажды взяла и кончилась. Апокалипсис – это прекрасно. Апокалипсис – это лучший и единственный уравнитель. Если бы я выжила, я бы наслаждалась концом света как хорошей песней, или классным фильмом. Неважно, как именно все произойдет. Зомби, атомная война, экология, или новые вирусы, занесенные на землю ледяными метеоритами… Все это не важно.

После апокалипсиса останутся только консервы. Это точно. Я все продумала. Первой, конечно, навернется сотовая связь, телевидение, интернет и электричество. Если апокалипсис случится зимой, то и отопление исчезнет тоже. Раз не будет электричества, то все холодильники мира разом остановятся. Поврежденные холодильники будут выпускать из себя ядовитые пары фриона. Когда ходишь по заброшенным супермаркетам и хватаешь что-то непортящееся вроде печенья надо быть осторожным, надо смотреть, чтобы на пачке не было фриона и других ядов. Остальная еда быстро протухнет и сгниет. Да и жрать все это будет некому. Останутся только консервы и печенье, еще чай и кофе. Придется готовить их прямо на кострах в парке, или на чьем-нибудь заднем дворе. 

В своих фантазиях я долго брожу по городу и не встречаю никого, кроме того рокового дня, когда я вижу первого живого человека. Это прекрасный мужчина, наверное, белый. Мне хочется, чтобы это был белый парень. У него усталое тонкое лицо. Он видит меня и смело идет ко мне. Мы два последних человека в этом мире. Он и я. Адам и Ева апокалипсиса. Наконец-то я тебя встретила, дорогой. Где ты был все это время? У него, правда, красивое лицо. В таких как он надо влюбляться. Он создан только для этого. Он направляется ко мне. Я протягиваю к нему руки, я хочу обнять последнего из мужчин. Он стреляет в меня, пуля задевает голову, я падаю, а последний человек подбегает ко мне, режет ножом джинсы на правой ноге и жадно впивается в меня зубами. Он жрет меня живой, настолько он голоден и опасен. Это самый опасный человек в мире. Он последний. 

Хотя на самом деле я люблю совсем другое. Я люблю смотреть, как кривляются клоуны. Мне нравится, шаркать кедами по асфальту. Меня будоражат размокшие коробки из-под пиццы. Мне нравится дуть на кофе в своей чашке и представлять, что это волны. Я знаю, что, когда все кончится, я стану безумно популярной. Подростки будут носить майки с моим лицом и держаться за руки. 

Я выросла в резервации, в двух часах езды от Виннипега. Наша резервация считается большой – в ней живет три тысячи человек. Сколько сейчас не знаю. Наверное, чуть меньше. Я происхожу из необычной семьи. Один из наших предков был вождем племени – его звали Сухой Медведь. Фото с ним висит в нашем социальном центре. На этой фотографии он сидит вместе с пятью белыми мужчинами. У всех у них есть усы, а у Сухого Медведя – перья. Сухой Медведь подписал второе в истории Манитобы соглашение с федеральным правительством. Это было еще в конце XIX века. Сначала все радовались, потому что считали, что Сухой Медведь выторговал у этих пятерых усачей хорошие земли и два английских ружья в подарок. А потом белые построили на реке плотину и все земли, что выторговал Сухой Медведь, затопило. С тех пор вокруг нашего поселка сплошное болото. На его счастье хитрый старый вождь этого уже не увидел. Он умер на сорок лет раньше. Наверное, поэтому в нашем доме о Сухом Медведе никогда не вспоминали. Его никогда не было в моей памяти, если не считать маленькой фотографии, где он и пятеро усатых белых мужчин в шляпах. 

Единственное, что связывало нашу семью с ним, были два старинных английских ружья, но потом пропали и они. Первое ружье повсюду с собой таскал мой отец. Я не знаю, зачем он это делал. На самом деле ружье ему было не нужно. Два единственных подходивших к нему патрона мать прятала от него вместе со вторым ружьем. Однажды я ехала с отцом в  пикапе, с нами еще был толстый Майки. Из-за того, что отец был пьяный за рулем сидел Майки. Я сидела сзади посередине между ними. Дорога убаюкивала. В прериях всегда так. Равнины. Великие равнины. Всегда одноцветные. Всегда готовые укусить. В любую секунду. Майки не заметил, как на дорогу выскочил огромный жирный енот. Майки нажал на тормоз, и я полетела вперед. Прямо в панель машины. Больно не было, только сыро и тепло под шапкой. Это было даже приятное чувство. Скоро тепло стало всему лицу. Я лизнула губы языком и почувствовала нежный солоноватый вкус. В машине никого не было. Я подняла голову и увидела, что отец и Майки стоят снаружи. У папы в руках было ружье. Он что-то кричал Майки прямо в лицо, а тот в ответ размахивал руками. Я вышла из машины, с папиного места и пошла. Странно, но мне нигде не было больно. Мне показалось, что мое лицо стало каким-то тяжелым, и я испугалась, что сейчас оно отвалится. Я захотела приделать его на место. Вообще еноты очень смешные, обычно они бывают очень жирные в это время года. Они все время лазают по помойкам и смешно трут свои морды лапами. Я подумала, что тот енот, которого переехал Майки, сейчас должен быть плоский и ровный как тряпочка. Я хотела взять его за краешек, отряхнуть, чтобы енот снова стал пухлым и плюшевым…. Ни папы, ни ружья я с того дня больше не видела. Я вообще почти ничего не помню. Только однажды мать по пьяни проболталась, что отец забил Майки прикладом до смерти. Кажется, так, а, может, и вовсе нет, и на самом деле я все это выдумала. Второе ружье использовала моя мать. Однажды, она наглоталась риватрила больше чем обычно, достала спрятанные пули и выстрелила себе в голову сразу из обоих дул. Интересно, куда потом делось это ружье? Наверное, его забрали полицейские. 

В детстве у меня было одно укромное место, на самом берегу реки. Возле старого железнодорожного моста. Раз в час по нему ездили длинные тяжелые товарняки. В парке по соседству я нашла себе старый матрас. Целыми днями я валялась на матрасе и считала бесконечные вагоны, с грохотом катящиеся по рельсам. Их были сотни. Я читала надписи на их боках: «Ексон», «Крайслер», «Пепси», «Севенелевен», «КанадианТайр», «Шелл», «Ексон», «Форд», «Пепси»… Еще мне нравилась река. Медленная, тягучая, похожая на мутную микстуру. Наверно, кровь в венах устроена также, я иногда чувствую, как эти невидимые волны изнутри омывают сердце, как будто оно огромный речной валун, которое когда-то давным-давно запихал в мою грудь сонный великан. 

Однажды река вынесла ко мне Розу. Большую женщину. Я даже не заметила, как вода прибила ее к берегу. В нескольких метрах от меня. Роза тоже была индеанкой. Ее тело распухло и пахло гнилой водой. Она была очень белая и очень большая. При жизни она должна была быть счастливой. Ее горло было перерезано. Я увидела черную полоску у нее на шее, оттянула голову назад, и щель стала шире. Я заглянула туда – вдруг внутри нее кто-то уже поселился. Я бы хотела, чтобы в этой щели жило какое-то неизвестное мне существо и чтобы его испуганные глаза сверкнули на меня из темноты. Я бы помогла этому существу выйти из нее, и стала бы воспитывать его в тайне от всего мира. Но там никого не было – только хлюпающая вода и жижа. Я назвала толстуху Розой. Она была тяжелой, но я смогла ее усадить, прислонив к дереву. Мы стали дружить. 

От Розы я узнала, что золото на самом деле создается внутри огромных звезд гораздо больших чем наше солнце, в результате сложнейшего процесса который называется термоядерный синтез. Еще она рассказала, что ядро внутри нашей земли вращается со скоростью света, и только поэтому планета не сходит со своей орбиты. Иногда она рассказывал и вовсе странные вещи, например, о смеси фолиантов и гербицидов синтетического происхождения, его еще называли «Агент Оранж». Это такое стойкое вещество, которое попадая в организм человека с водой и пищей, вызывает всевозможные заболевания печени и крови, врождённые уродства новорожденных и нарушения нормального протекания беременности. Свое название «Агент Оранж» получил от маркировки контейнеров, где его хранили американцы, прежде чем распылить в джунглях и отравить плоть и посевы вьетнамских партизан…

На ночь приходилось закидывать Розу ветками и всяким мусором. А утром я очищала ее. Она все также сидела прислоненная к дереву, как я ее и усадила в первый раз. Через пару дней от Розы начало страшно вонять, а тело стало чересчур мягким даже для толстой Розы. Приближаться к ней стало трудно. Я больше не укрывала ее ветками. Все равно мы продолжали дружить. Как-то утром я снова шла к своей подруге и еще издали заметила что-то неладное. Повсюду были полицейские машины. И люди в желтых и красных жилетах толпились возле моей Розы. На этом наша дружба кончилась. 

У нас в поселке ходила одна байка о временах Дикого Запада. Говорят, в соседнем племени был такой индеец – Синяя дыра. Он был тупым и ленивым, да еще и пьяницей. В те годы между нами и белыми была большая война. Кто ее начал неизвестно, но война, то затихала, то разгоралась вновь. Конечно, все знали, что белые победят. Они ведь всегда побеждают. Но, если случалось, перемирие, то все равно все радовались. Так вот однажды во время перемирия, Синяя дыра поехал охотиться на бизонов. А в его поселок пришли белые. Они хотели торговать. Наши тоже хотели торговать, и белые продали им кучу одеял за очень дешево. Только одеяла эти были не простые, это были чумные одеяла. Скоро началась эпидемия, и все по очереди стали отправляться к предкам. С ними был еще какой-то священник, и по дороге он встретил Синюю дыру. Другие белые хотели пристрелить Синюю дыру, но священник запретил. Он отдал ему свое одеяло и приказал подарить Синей дыре бочонок виски. А потом белые уехали. С этим бочонком Синяя дыра смог пьянствовать несколько недель, а когда вернулся домой, то увидел, что все его сородичи умерли. Он понял, в чем дело. Выкинул подаренное священником одеяло и убежал в лес ждать смерти. Но смерть не приходила к нему. Прошло лето, наступила осень, а Синяя дыра все еще был жив. Он стал думать, что же произошло с ним на самом деле, что за чудо. И тут он вспомнил, кто дал ему одеяло. Говорят, через два года он стал известным проповедником и крестил всех людей в нашем поселке. Такая вот история. 

Вот поэтому я и католичка, и поэтому в школе нас заставляли писать письма Папе Римскому. Для учителей он был кем-то вроде Санта-Клауса. Я, как и все, писала такие письма. Я даже не задумывалась, о чем писала. Сотни раз пыталась вспомнить, о чем я могла ему написать. Но так и не вспомнила, о чем было то письмо, но дело совсем не в моем письме, а в том, что Папа Римский мне ответил. Как-то утром я нашла на пороге нашего дома письмо. Конверт был большим и красивым. На нем так и было написано: Папа Римский, Ватикан, Анарете Девилль. Я испугалась и не открыла письмо. Все утро я таскала этот красивый конверт в своем рюкзаке. И на уроке английского зачем-то вытащила его и спрятала под тетрадь. Учительница заметила чужеродный иностранный конверт и отняла его. Что это? Письмо от Папы Римского. Это не может быть. Но почему? Потому. Вы ведь сами говорили нам писать ему письмо. Да? Да. Тогда прочти нам, что он тебе написал. Я не могу. Почему? Не могу. Читай. Нет. Тогда я порву его на мелкие клочки. Рвите. И она порвала. 

Получается, что других родственников у меня не было. Только Папа Римский – он же был единственный в этом мире, кто мне ответил. А потом и мать … Вообще, в нашей семье это было не принято родственников иметь. У отца когда-то был брат, которого я никогда не видела. Говорят, он утонул в болоте. В том самом, которое образовалось из-за Сухого Медведя. У матери были две сестры – обе они уехали. Что с ними стало, я не знаю. Одна укатила в Реджайну, а другая пропала где-то то ли в Миннесоте, то ли в Южной Дакоте. После смерти матери я осталась одна. Почти одна. Женщина из Совета племени сказала, чтобы я ехала в Виннипег. К своему дроюрдному дяде Патрику, которого она когда-то знала. Она дала мне немного денег, его адрес и телефон. И я поехала. 

Было лето, жирное и солнечное. Я нашла Патрика, и он разрешил мне пожить у его старого отца. Где жил сам Патрик я так и не узнала. Старика звали Джим Кент, и он умирал. Его почему-то не забирали в больницу, и он целыми днями лежал на кровати, и корчил рожи кому-то невидимому в потолке. Еще от него страшно воняло, зато за все это время, что я с ним провела, он не издал ни звука. Дядя сказал, чтобы раз в день я кормила его супом и раз в неделю мыла его губкой. Под одеялом дед был совсем голый, однажды я подняла его одеяло и почувствовала этот запах, так пахло гнилье у нас на болотах. Конечно, я не стала его мыть. Я просто постоянно держала окна открытыми. У Джима Кента не было носа, вернее вместо носа в его лице светилась черная дырка. Я старалась не смотреть на нее, но однажды преодолела себя и смеха ради кинула туда монету. Как назло, монета попала прямо в цель. Дед не шелохнулся. Вообще ничего не почувствовал. И потом скорчил кому-то рожу в потолке. Он так, кажется, и провел остаток своих дней с долларовой монетой внутри головы. Иногда приходил Патрик. Садился на стул. Смотрел на нас с дедом. Потом выдавал что-то вроде: «Пойду покормлю унитаз говном» и исчезал. Первые недели я удивлялась, почему Патрик совсем не хочет меня. Когда девчонки в резервации узнали, к кому я еду, они предупредили меня, чтобы я боялась Патрика и не бухала с ним. Все считали, что житье с ними для меня плохо кончится. Но время шло, и ничего не происходило. Патрик приходил редко, смотрел в окно, или в пустоту, потом уходил кормить унитаз и хлопал входной дверью. В чем тут дело, стало понятно потом. Просто у Патрика было две души. Так у нас говорят про таких как он. И он пользовался этим, как умел. Как-то раз совсем пьяный он притащил домой парня. Нас с дедом они даже не заметили. Чвак-чвак-чвак. Парень расплатился, и Патрик заснул на полу. Скоро мне надоело жить с ними. Дед продолжал держать внутри своего лица мой доллар, корчил рожи и какал под себя. Патрик пил и иногда водил домой своих клиентов. Денег у них было мало. Ремесло Патрика было совсем не прибыльным. Бедный Патрик, он наверное, плохо кончил. 

А однажды, однажды, произошло что-то невероятное. Джим Кент вдруг проснулся, сел на кровати и заявил: сегодня поедешь со мной. Куда? Я никуда не поеду. Нет, поедешь. У меня выездная сессия суда, я же бывший судья, ты что не знала. Нет. 

И вот мы встали и поехали. Ехали весь день и всю ночь на каком-то старом «Бьюике». Приехали в поле, легли среди трав и стали ждать. Постепенно стали собираться подзащитные, обвиняемые и свидетели – саранча, мыши и тля. Мышей собралось больше чем ожидал дед, они сели в круг и стали выдвигать свои обвинения против саранчи, та жрала молодые побеги и мыши рисковали остаться к осени без урожая. Саранча кричала, что это поле единственное в округе не тронутое пожарами. Была страшная жара, одновременно от пожаров не было видно ни неба, ни солнца, одна тусклая дымка вокруг. Джим Кент сказал, что дело запутанное и ему надо посмотреть несколько аналогичных дел. Мы сидели прямо в поле, он рылся в какой-то книге, потом принюхался и вскочил. Я встала следом. Пошли. Мы пошли. Он шел по какому-то ему одному известному следу. Мы шли, наверное, часа два. Спрятались за деревом. Смотри, сказал он, мышь. Сейчас она самовоспламенится. Для чего? Эта раса мышей самовоспламенялась от того, что их шкуры издревле были пропитаны водородом, серой и порохом. Индейские мыши, ну конечно, кто о них не слышал в тех местах. Если на мышь попадает прямой луч солнца, она может самовоспламениться. Самое ужасное и вызывающее было то, что и мыши об этом знали, значит, они сами сжигали все поля вокруг. Джим Кент выдвинул новые обвинения в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Чаша весов качнулась в сторону саранчи. Дело было за малым. Все было по-честному на глазах муравьев, тли, кузнечиков и одной бездомной собаки. Дед сказал, что все мыши, обладающие способностями и правом самовоспламенения приговариваются к смерти. Поле отходит во владение саранчи и человека по праву первородного греха. Мыши выстроились в очередь принять наказание. Дед протянул мне молоток, и я принялась исполнять наказание. 

Странно, я вдруг вспомнила ДжейДжея. По его венам текла кровь оленей, а своей грудью он мог выкармливать новорожденных ежей и даже козлят. Я была влюблена в него в школе. Все считали, что он отсталый и тупой. Весь поселок так считал. И учителя, и дети, и их родители. На самом деле они так думали, потому что он все время молчал, но он молчал только потому, что знал, никто не захочет слушать и слышать его. Никому не интересно то, что он говорит. Он был не интересен миру и знал это, а мир был не интересен ему. Только мне и был интересен этот парень. Его звали Билли, но это все ерунда, я звала его ДжейДжей. Я не знаю почему, но это было его имя, ему подходило. ДжейДжей никогда не смотрел на меня, а я так хотела ему понравиться. Но ничего не выходило. Я вертелась перед ним и так и сяк, но ничего не получалось. ДжейДжей выключился из игры, я знала, что это было мудро с его стороны. Но мне все равно хотелось… Да я даже и не знаю, чего именно мне хотелось. Однажды я нашла в лесу полудохлую жабу, жаба была вялая и еле двигалась, ее спинка была покрыта каким-то фиолетовым химическим раствором, я не знаю, где она умудрилась найти эту химическую дрянь. Я помыла и спрятала жабу у себя во дворе. Ночью, когда мать уснула, я вышла во двор. Жаба, к счастью, была еще жива. Я положила ее на капот, рядом кусочек жареного мяса, которое я вытащила из большого гамбургера, рядом я поставила крышечку из под виски, куда налила несколько капель виски из другой бутылки. Я не знала, что нужно делать в точности, но я подумала, что так и нужно делать. Я не знала, к какому духу обратиться. И просто стала думать о духах. Потом я увидела, как откуда-то со стороны леса ко мне как будто плывет какое-то белое пятно. И я поняла, что все делаю правильно. Должно быть, это был дух болот. Если пораскинуть мозгами, то какой еще дух может обитать здесь, когда вокруг одно болото. Только дух болот и может. Белое пятно растворилось. Я не знала, что нужно сделать в точности, чтобы все получилось. Я прокусила себе руку, кровь полилась на капот машины. И смочила жабу, затем я полила на жабу виски, запихнула в нее кусочек мяса и, думая о ДжейДжее, я откусила жабе голову. Голова закружилась сама по себе, я захотела танцевать, с каждой секундой количество света в воздухе как будто прибавлялась. Вокруг только голые поля с рождающейся из темноты земли пшеницей. Я подошла к деревянному столбу. Сверху на нем лежали старые обвисшие от времени провода. Я чувствовала, как медленно в них перекатывается текучее и медленное электричество. Сначала я думала, что это ток, но вокруг меня было совсем темно. Я посмотрела в пшеничное поле. Свет шел откуда-то издалека. Мои ресницы и кожа вокруг глаз стали плавиться и стекать на землю черными каплями. Там среди молодых и сонных в этот час колосьев стоял огромный белый бизон. Он не двигался, он просто стоял и колыхался в такт дуновениям ветра. Мы дышали одновременно – все вместе – колосья, белый бизон, ветер и я. Это была сказочно и вызывающе. Сказочно и вызывающе. 

На следующий день вместо обычного урока директор собрал нас во дворе школы, все шептались о том, что сейчас произойдет. Нас ведь никогда так не собирали. Я искала взглядом, и не сразу расслышала, что сказал директор. Только в конце дня я поняла, что директор сказал на самом деле – ДжейДжей умер от какой-то непонятной болезни. Сейчас меня это не удивляет, ведь по его венам текла кровь оленей. А у них болезни совсем другие, чем у людей. 

А потом вдруг умер старый Джим Кент. По этому поводу Патрик напился и не смог похоронить его. Приехала социальная служба и забрала тело старика. Мы сидели с Патриком в комнате и смотрели, как за окном идет дождь. На улице кто-то орал, где-то шумела сиреной полицейская машина. Патрик сказал, что хочет все бросить и уехать в Милуоки с одним парнем. Видимо, ничего не получилось. Потому что через полгода я встретила его на улице. Патрик не узнал меня. Или сделал вид. Он спросил, куда я теперь пойду. Я не знала. Он дал мне адрес социального центра, три таблетки клонозепама и разрешил добить его бутылку виски. Мы молча посидели. Клонозапам стал действовать. Патрик сказал, что пошел кормить унитаз говном. Пусть. На утро я была в социальном центре. Там мне сказали, что надо идти совсем в другой социальный центр.

Я где-то слышала, что смерть должна быть похожа на сон, на то, когда ты просто спишь. Бесконечный долгий сон. Что-то в этом роде. Но я уверена, что все наоборот. Я не знаю, откуда у меня, это в голове, но я уверена, что все так и есть на самом деле. Мне никто об этом не рассказывал. И уж упаси боже, я не ходила ни в какую церковь, хоть и католичка от рождения. Но я знаю, на что похожа смерть. Есть такие дни, когда просыпаешься раньше всего на свете, раньше самого мира. Ты знаешь, что до будильника еще очень и очень далеко, возможно, он уже никогда не прозвонит. А ты как будто проснулся, но на самом деле еще нет. Сон как будто продолжается и хочется вытянуть одеревеневшие ноги и почувствовать как что-то приливает в спине. Как будто какая-то невидимая струйка течет через позвоночник. Это и есть на самом деле смерть. Ты уже не спишь, но еще и не проснулся. Как будто застреваешь, между двумя отдельными мирами. Все вокруг серое… очень серое. Бог еще не придумал красок, еще не придумал звуков. В этот момент тебя нет на самом деле, но ты же и есть. Только-только появилась на свет. Это как будто бы опять рождаться. Потом я поняла, что смерть и рождение это на самом деле одно и тоже… 

Тот день ничем не отличался от других. Был конец зимы. Я жила в крохотной квартире в Норс Энде, мне она была по карману. Я купила себе куртку, ботинки и еще кое-какие тряпки прямо в том же торговом центре, где работала. Моя квартира почти ничем не отличалась от приюта, где я жила раньше. Желтые стены. Маленькая кухня, спальня. Малюсенькая комнатка с диваном. Я даже не знаю, что еще рассказать об этом месте. 

Меня стали ставить на кассу. Иногда я принимала заказы на еду и сладкие напитки. Как-то раз ко мне подошел коп. Он только-только зашел с улицы. Огромный блондин. Румяный и толстый. Попросил колу и самый большой хотдог, что у нас был. Его почти никогда не брали, настолько он был большим. Попытался улыбнуться. Ушел. 

День закончился. Я пошла к служебному выходу в проулок. Когда я закрыла дверь – крякнула полицейская сирена. Из черноты выехала машина. В ней сидел тот толстый румяный блондин, который купил днем самый огромный хотдог и колу. Я его сразу узнала. Он высунулся из окна и спросил, узнаю ли я его. Я сказала да. Мы помолчали. Он сказал: садись. Я села, и мы поехали. Я решила не спрашивать, куда мы едем и зачем. Румяный тоже молчал. Мы уже выехали из города, когда он сказал: «Тони». Я поняла, что это его имя. И надо в ответ назвать свое. Я сказала: «Анарета». Тонни усмехнулся и остановился.  Я посмотрела на полицейскую машину. Только сейчас я поняла, что сижу спереди. На том месте, где должен быть другой коп. Я стала осматривать салон: какой приятный пластик, как чешуйки черной змеи. Но этого сразу не видно – надо присмотреться. Тони приказал: выйти из машины. Я сначала не поняла, о чем он. И Тони ударил меня по лицу. Стало больно. Мне показалось, что мои мозги — это орешек, который лежит в какой-то коробочке и если голову как следует потрясти, то мозг так и будет биться об стенки. Тони стащил с меня джинсы. Мне стало холодно. Я стояла в куртке и со спущенными на ботинки штанами. Дул ветер. Тонни вытащил сосиску из хотдога и протянул мне. Я не сразу поняла, что надо делать, и Тони несколько раз ударил меня, но не сильно, я даже не потеряла равновесие. Тони встал неподалеку и тоже спустил свои синие штанишки. Я заметила, как дергаются в такт телу его жирные щеки. Потом лицо Тони стало грустным. Он вытер об меня руку и дал хорошую пощечину. Такие пощечины иногда отвешивал отец моей маме. Тони сел в машину. А я смотрела на симметрию передней решетки. Столько идеально ровных прямоугольников. Блестящие даже в темноте… они навевали мне мысли о далеких космических путешествиях, об астероидах и ночных галактиках на небе. «СКАЖЕШЬ КОМУ – УБЬЮ». Мне стало интересно, какой марки эта машина? Тонни сказал: «Шевроле Импала» и уехал….

Ветер не прекращал весь день, а когда прекращал, то было солнце жгло кожу, но это было совсем не больно даже приятно. Рабочий день кончился, и я не знала, что еще можно сделать, поэтому заперлась в кабинке туалета. Одна девчонка с работы продала мне немного клонозепама. Я выпила сразу несколько штук и сидела в запертой кабинке туалета. У меня было немного виски. Иногда кто-то дергал за ручку. Виски кончился, сидеть дальше мне стало скучно. И я просто пошла по улицам. Я шла и шла, пока не кончился город. Широкая магистраль сменилась маленькой узкой дорогой в пригороде, потом я шла по шоссе. Я как будто стала легче. Я представляла себя воздушным шариком. Кусочком ткани, который привязали к ветке. Я плыла в воздухе прямо через прерии. Я ждала, что вот-вот они закончатся, эти великие равнины и начнется что-то еще. Что-то совсем другое. Потом было свет много света. Он просачивался, как кровь через трусы, когда идут месячные. Света было очень много. Он превращал деревья в волосатые палки, торчащие из земли. Я пошла на свет. Оттуда же пришла музыка. Это была веселая музыка. Все мерцало и смеялось. Мне стало любопытно.  Это был бродячий цирк. Вокруг цветастых шатров циркачей были припаркованы сотни автомобилей. На входе стояла рыжая женщина. Она была не просто рыжей, ее волосы были огненные как огромный оранжевый шар. Она пропустила меня и сказала, чтобы я сходила на представление к одному мальчику. Еще рыжая сказала, что после этого представления моя жизнь изменится и никогда не будет прежней. Рыжая не врала. У мальчика было очень необычное шоу, потому что он сам был самым настоящим уродом. Вместо рук и ног у него были ласты, как у какого-то морского животного. Мальчик плавал в огромном аквариуме, выпрыгивал как касатка или дельфин и в перерывах между заплывами рассказывал зрителям что-то вроде странной проповеди. От мальчика было трудно оторваться. Он обладал какой-то странной силой, которая заставляла смотреть на него. Сначала я думала, что это все его ласты. Но потом поняла, что дело не в этом. Дело в нем самом. В его лице и прозрачных как вода глазах. Кажется, некоторым зрителям мальчик не нравился, но большинство смотрело на него как завороженные. Я даже не поняла, что представление закончилось, и плотный бордовый занавес скрыл мальчика с ластами от наших глаз. Вместе со всеми я вышла на улицу. Вокруг царил праздник. Играла музыка, огоньки, повсюду были женщины с ненормально рыжими волосами. 

А вечером ко мне домой пришел Тони, он кричал, что я несовершеннолетняя и бил. Так я попала туда, куда нельзя придти и где нельзя остаться. 

Так получилось, что моя мать, когда была молодой, пять лет пролежала в коме. Она не любила вспоминать то время, но однажды по пьяни проболталась, что рожала пять раз. Я же была ее шестым ребенком. Каждый раз она рожала от санитаров в больнице. А ее детей раздавали по приемным семьям благополучных американцев с Западного побережья. Меня оставили ей, только потому что никто из благополучных американцев не захотел меня взять. А она вдруг сама по себе вышла из комы, и мы поехали домой. Мой папа не встретил нас, когда мы вышли из госпиталя Святой Катерины, он ведь знал, что мой настоящий отец один из толстых пропитанных смолой и лекарствами санитаров. Я представляю, как она лежала в темноте. Бесконечный полет над заросшими пшеницей полями. Голая земля, холодный воздух. Ей было страшно, но у нее была я. Кто знает, может, санитары знали, как ей было страшно там, в забытьи и потому всякий раз дарили ей детей. Каждый раз со всякой новой беременностью она отправлялась в новое путешествие, чтобы доставить на землю новую душу. Она была космическим такси для моих братьев и сестер. Что давало ей силы жить, я не знаю, может, мечта, что когда она проснется, она вернется домой с новорожденной Анаретой и оставит ее спящей в доме. И лучи закатного солнца будут падать на маленькое младенческое лицо очередной индейской девочки, недавно родившейся на свет. А сама она пойдет в сарай, раскидает старый доски, фанеру и мусор и достанет старинную английскую двустволку длинной почти полтора метра с красивым резным прикладом и черным от времени стволом. Она возьмет брошеный во дворе пик-ап и поедет обратно в госпиталь Святой Екатерины. Она выберет себе подходящее место и заберется на дерево. Там среди листьев и колючих веток она будет ждать мясорылых санитаров, которые выйдут на улицу, чтобы покурить марихуану и наркотики. Она дождется каждого, даже если это не его смена. Она знает, что уже не вернется домой и сердобольная соседка заберет к себе домой орущего младенца, на лбу которого маркером написано имя: «Анарета». Но моя мать ничего этого не сделала, она оставила это мне. И я сделала, все как она хотела, но только не могла. Воли не хватило. Слышишь, мама? Я все сделала! Я помогла тебе очистить совесть и спасибо за ружье. Оно хоть, и старое, зато английское. В детстве мне все говорили, слушайся маму, девочка, и я послушалась. 

Когда я была в тюрьме, да я и сейчас в тюрьме ко мне все время приходил надзиратель. Я не знала, как его зовут, и мы ни разу не разговаривали, но всякий раз он приходил к моей двери и тихо пялился на меня в глазок. Я знала, что это он. Большой, потный, розовощекий, постаревший раньше времени от плохой еды и алкоголя. Он стоял и смотрел на меня с той стороны двери. Он не ухмылялся, не облизывался, он ничего не делал просто стоял и смотрел. Он не был опасным животным, одним из тех, которые можно встретить на пустой дороге, или на ночных улицах Норс Энда, он был неуклюжий и нескладный. В тот раз я знала, что он там. Надзиратель. Он опять безмолвно стоял и надзирал за мной. Я скинула с себя тюремную и штанишки и поманила его пальцем. Сначала он испугался, он думал, что я его не вижу. А я ведь умею видеть сквозь стены. Он долго не решался войти, а я призывно вертелась и крутилась голышом. Наконец в дверях зашуршал тяжелый ключ. Он вошел. Я сказала, что хочу заняться любовью перед смертью. В ответ он подумал, что я хочу убежать и выкину сейчас какой-нибудь фокус. Чтобы успокоить толстяка, я сказала, чтобы он позвал всех своих напарников. Они собрались всей толпой, я занималась любовью с каждым из них по очереди, пока другие наблюдали. Им это нравилось. Мне совсем не нравилось. Но я так хотела. Они ушли и не так и поняли, от чего я все это задумала. Дураки. Они ведь не знают, как это страшно отправляться в путешествие одной. Но теперь я не одна – внутри меня живет еще один такой же как я. Я хочу, чтобы эту часть пути, мы прошли вместе. 

Прошло три месяца. Я сказала тому толстому Надзирателю, что я беременна от них от всех. Когда они поняли, что я задумала, они пришли в ужас. Они приходили по очереди и сидели у моей двери и умоляли меня не делать того, что я задумала. Они думали, что я решила поджарить их ребенка вместе с собой на электрическом стуле. Они думали, что такова моя месть самой жизни и природе, они не знали и никогда не узнают, что такое поездка к центру самого ада. Но теперь мне не страшно, я не одна. Мы будем пожирать с тобой милю за милей, дороги впереди будут похожи на клубок змей. Хотя какая разница? Чем я была до рождения и чем я буду после смерти? Разве это не одно и тоже? Наступает последнее время. Я вижу, как по бесконечной равнине бежит стая синих от темноты волков, они загнали отбившуюся от стада корову. Ее кровь протекает под траву прямо вглубь самой земли. 

Звезды пульсируют на небе в такт волчьим венам. 

Отряды даунов захватывают города Среднего Запада, они выжигают кукурузные поля напалмом и кидают гранаты с диоксидом прямо в открытые окна домов на сытых фермах. 

Кузнечики со злостью влетают под радиаторные решетки автомобилей, чтобы остановить их на ходу. 

Я одна, я брожу по заброшенным людьми и животными городам, все покрыто пеплом, испарениями и ядами. Уже не осталось банок с консервами и печений. Еда кончилась, тепло кончилось, солнца уже нет, с юга плывет облако ядовитой пыли. Это апокалипсис. Это конец. Я забилась в угол. Скоро родится малыш, зачатый от тюремной охраны. В темноте я вижу силуэт, это ты последний из мужчин. Ты красивый, я хочу тебя обнять. Я хочу закрыть глаза и положить голову тебе на плечо, я знаю, что ты не выстрелишь в меня, все это было наваждением, глупым бессмысленным кошмаром. Я открываю глаза… и это не ты, на меня движется белый бизон. Что может быть бессмысленнее и страшнее. 

Прощайте. 

Некто включает электрический стул. Затемнение. 

ПРИЛОЖЕНИЕ 1. 

ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ВИННИПЕГА

ПРОВИНЦИЯ МАНИТОБА

ОТЧЕТ

30 октября 2015 года 

Место преступления: 5334 Шербрук стрит, апп 23. 

Время преступления: предположительно 29 октября

Состав события: 

Прибывшая по вызову домовладельца Альфреда Волслей полицейский патруль обнаружил обезображенный труп белого мужчины на вид 25-30 лет с явными признаками насильственного преступления. После осмотра места преступления патрульные Дж Студжес и М. Рамонес (личные номера прилагаются) вызвали следственную группу. В результате осмотра детективом А. Галими было установлено, что убийство совершенно с помощью кухонного ножа. Орудие преступления было найдено патрульным Дж. Студжесом в километре от места преступления: на углу улиц Шербрук и Гранд Авеню в мусорном баке. В ходе осмотра были установлены отпечатки пальцев жертвы и неизвестного лица. В ходе опроса свидетелей (имена прилагаются) было установлено, что предположительно в ночь с 28 на 29 октября по адресу 5334 Шербрук стрит были слышны крики. Предположительно женские. На вопрос детектива, о причинах криков свидетели ответили, что в это доме такое происходит часто, и они не реагируют на подобное. Особо стоит отметить, что при первоначальном осмотре на месте преступления были обнаружены следы употребления наркотического вещества «крек», а также амфетаминов и алкоголя. Внешний осмотр тела жертвы указывает на наличие многочисленных инъекций. На бутылках из-под алкоголя найдены многочисленные отпечатки подозреваемого в совершении преступления лица. Особо стоит отметить, что в кулаке жертвы был зажат кусок ваты, предположительно со следами менструальной крови. 

Детектив А. Галими. 

10.30.2015 

Подпись 

ПРИЛОЖЕНИЕ 2. 

ИЗ ОТЧЕТА ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ГОРОДА СИУ-ФОЛЛС, ШТАТ ЮЖНАЯ ДАКОТА

10 ноября 2015 года в 07:01 AM при патрулировании полицейские Д. Уондерс и Б. Андерсон обнаружили на обочине федеральной трассы 453 в 34 км к северу от г. Сиу-Фоллс брошенный неизвестными лицами автомобиль без номеров. Марка «Шевроле Импала» 1995 года выпуска. Автомобиль был заведен, габаритные огни были выключены. На заднем сидении был обнаружен труп молодой белой женщины со следами огнестрельных ранений. В районе грудной клетки были заметны следы от двух пуль. На полу салона автомобиля патрульные обнаружили отстрелянные гильзы. При внешнем осмотре автомобиля патрульными были обнаружены следы крови на капоте и ветровом стекле. Следуя инструкциям, полицейского управления штата Южная Дакота, патрульные вызвали подкрепление. 

Полицейское управление города Сиу-Фоллс, штат Южная Дакота

Сержант Д. Уондерс

10 ноября 2015 года 

ПРИЛОЖЕНИЕ 1. 

Штат Колорадо

Из стенограммы речи прокурора штата Колорадо А. Гасиндо.

Городской суд городского округа Денвер

Подсудимая Анарета Девиль не только пошла против правопорядка и покусилась на права и свободы двадцати трех человек в двух канадских провинциях и четырех американских штатов и совершила отвратительные насильственные преступления. Кто-то может найти оправдание ее поступков в тяжелом детстве и социальной среде, в которой она существовала. Кто-то увидит в ее поведении и поступках следы социальных травм и психической нестабильности. Можно продолжать этот список до бесконечности. Можно думать о бесконечной череде причин, которые привели к этим бесчеловечным поступкам. Но это бесполезно, ведь это никогда не объяснит той чудовищной формы, которую она избрала для своих преступлений. Я не знаю, как отделить само преступление от его формы в данном случае. Когда я задумывался об этом при расследовании, мне казалось, что я превращаюсь в какого-то искусствоведа, рассуждающего о безумном современном художнике, но это не так. Анарета Девиль никакой не художник, она самый настоящий монстр, чудовище, она напоминает мне кошмарный сон, наваждение. Но все это ничто по сравнению со страданиями, которые она причинила шестнадцатилетнему Абраму Ли. Девиль хладнокровно выбила ему глаз старой английской двустволкой и раздробила руки. Вам ведь всем об этом известно. Но самое ужасное не это – самое ужасное, что, вообразив себя персонажем вестерна, или обитателем Дикого Запада, она сняла с живого Абрама скальп и заставила его смотреть на это единственным оставшимся глазом. Позже, в тот же день она прибила отрезанный скальп к фонарному столбу. Что это? Кто-то скажет вам, что это проявление ее пораженной социальным ядом натуры, кто-то скажет, что она сама жертва своей психической болезни. Я же скажу вам, что она лишь хладнокровная преступница и чудовище, заставившее страдать других, ни чем – я настаиваю! – ничем, абсолютно ничем с ней не связанным и никак не вредивших ей ранее…

Виннипег-Якутск, октябрь 2018 – февраль 2019